«И пребудет тогда небо пустым, и сойду Я на землю, и низведено будет на землю все, что в воздухе, и всякое естество человеческое и всякий злой дух с Антихристом, и поставлены все будут предо Мной, нагие и сокрушенные».

Откровение Иоанна Богослова

Кто-то из великих, кажется Антониони, как-то заметил, что просто талантливый режиссер часто пробует себя в разных жанрах и темах. А гениальный снимает всю жизнь один и тот же фильм. Я не берусь утверждать, что Мел Гибсон гениален, но со времен «Храброго сердца» он действительно снимает один и тот же фильм. И что-то гениальное в этом есть. Новый фильм Гибсона «Апокалипсис» лучше всего подошел бы под определение историческая драма, как, впрочем, и все остальные крупные проекты Гибсона: «Храброе сердце» и «Страсти Христовы». Но, вот ведь беда: он меньше всего подходит под это определение. Впрочем, как и остальные перечисленные фильмы: в них не очень много историчности, и гораздо больше драмы. Что впрочем, не делает эти фильмы менее значимыми. Ведь и Верона не был портовым городом, но по-прежнему «Нет повести печальнее на свете», и если есть переживания, то отдельные неточности всегда можно простить. Может быть, Гибсон и не Шекспир, но его Гамлет, один из лучших в мире.

Я писал уже про своего соседа Вову. С утра до позднего вечера сидел тот на ступеньках у подъезда, в дождь, снег… Постоянно у нашего подъезда кучковались разного рода бомжи и маргиналы. Вова был у них вроде Капитана Фринта. Собирал с них по червонцу, выбирал из более-менее подвижных гонца, иногда организовывал своих друганов на помывку машины более удачливого соседа и т.д.

Иногда я покупал ему пиво.

— Я пью только «Охоту», — хрипел он. Я покупал ему «Охоту», себе полегче. Пил он не так чтоб много, но постоянно. Мог целый день с одной бутылкой пива просидеть.

— Люблю на природе, — хрипел. — Свежий воздух.

«У каждой настоящей сказки должен быть счастливый финал. Это обязательно грустный финал».

Ганс Христиан Андерсен

Никто в точности не может сказать, зачем людям сказки. Есть мнения, что они прячутся с их помощью от жестокостей жизни. Но зачем им в таком случае страшные сказки?

Трудно сказать.

А может и не нужно, ничего говорить? Может лучше рассказать такую сказку?

Жила была девочка Офелия. У нее было все, о чем только может мечтать маленькая девочка ее возраста: любимые папа и мама, красивыt горы Северной Наварры, и много-много фантазии. Единственное чего она не понимала, так это большого мира взрослых. Она не понимала, зачем взрослые делают такие ужасные вещи как смерть и разрушения. Однажды, папа девочки, сапожник из Памплонны, исчез. Словно его и не было. А вместо него появился новый папа, капитан Видаль. Это новый папа, был очень жестоким и сухим человеком. Он постоянно был чем-то недоволен, ругал маму Офелии, а ее саму наказывал за малейшую шалость. А иногда и без причины, просто так. Офелия знала, что капитан Видаль не настоящий ее папа, но не знала, что случилось с настоящим. Она спрашивала об этом маму, но мама всегда молчала в ответ…

Преамбула

Дошло до меня, дорогие братья по перу, что многие сталкиваются с неконструктивной критикой. Искренне хочу поддержать тех, кто обижен не по делу.

Ночью выпал, считай, первый снег.

— Разрешите? Здравствуйте, Анфиса Николаевна.

— Здравствуйте, Иван Дмитриевич.

— Анфиса Николаевна, я ребятишек заберу с вашего урока? В райцентр поедем.

— Конечно, конечно, Иван Дмитриевич. Сейчас они с математики придут, и забирайте.

— Анфиса Николаевна (мнётся). А как они у вас, ребята мои. Митя не шалит?

— Нет, ну что вы! Садитесь, садитесь.

— Я-то не сильно слежу, жена в основном. А теперь вот… да. И на работе не в продых.

«Все животные равны, но не некоторые животные более равны, чем другие. И эти животные — люди».

Старый лабораторный шимпанзе после прочтения Оруэлла

Думали ли вы когда-нибудь, что делают домашние животные в ваше отсутствие? Нет, ну в принципе понятно — спят и едят. Моя кошка, во всяком случае, точно. Но неужели такие ушлые твари, имеющие взгляд «как у людей», могут ограничиваться такими примитивными вещами? Да ни в жисть! Более того, я просто уверен, что все значительно сложнее. Они наверняка что-то постоянно замышляют, и уж точно, нами, людьми, манипулируют. Нагло и бесцеремонно. Хотите в этом убедится? Вперед, на новый мульт Стива Одекерка. Хотя я и не уверен, что открытые в этом мультфильме тайны, стоят того. И, увы, вообще, стоят просмотра этой ленты.

Привет! Узнал меня? А я тебя — сразу. По телевизору. Вот звоню, поздравляю. Да-а, жизнь проходит быстрее, чем понос. Вон ты как высоко «взлетел». Рад за тебя, рад. А ты про Витьку Костюшкина слышал? Тоже «взлетел». Теперь как ты, тоже в совете директоров. А ведь пупырка пупыркой был, помнишь? Да он и сейчас дуб дубом, ему в цирке балбесов играть, а он в «Мерсе» и при деньгах. Вот и въехал на своей «тачке» в крутую «телегу». Теперь платит, Буратино нестроганный. Ведь нельзя пить за рулём, если ты не милиция. Вот ты бы сел пьяный за руль? Да? И как часто? Да-а? Ну, тебе-то можно. Рад за тебя, рад.

Девяностым годам прошлого века,

страшно смешным,

смешным, страшно, посвящаю

Лирический поэт — о гибели лирического поэта

День вышел на редкость удачным. Я ширнулся тогда тоже и сделал два дельных дела. Во-первых, мой друг, чуть взгрустнув, всё обещал мне умереть от передозировки, но поменял планы и собрался жениться. А между делом переутомился и расслабился. Он всегда расслаблялся в говно там, где самый конченый паяц собирался в кучку. Инстинкт самосохранения ему не достался, он компенсировал его, как мог, смесью хитрожопости и щепетильности. А потому, услышав зов смерти, ушел от стада, как уходит старый олень. Куда-то далеко — в недра коридора. Но я не пил водки и не записывал стихотворения — я его видел. Я сидел на подоконнике, ловил ртом звезды и, нежно подержав в губах, со стоном отпускал их в осеннее черное. Страсть, застряв в горле, возвращалась в тело огромными пологими волнами. Я не мог сделать им больно — и да, я его видел…

Глазное яблоко

Глазное яблоко, глубокое как комнат

За стёкла уходящий томный мир,

Из наблюдения на улице, а так же

Воспоминания зелёных водоёмов собачьих глаз

В гостях на кухне друга,

Перелилось в меня и продолжалось

Короткими и яркими словами.

Так для письма по полостям предметов

Мне видимых мой взор предназначался

И был расправлен на клочке бумаги

Животною привычкой забирать

Вглубь омута зелёного, в глубины

Сетчатки и придатков сытых нервов,

Как некую добычу, всё, что свеже

Той новизной, нетронутой словами.