На хребтине верхней ступени —

Перед глазами тени:

Очки он разбил сознательно:

Слишком явь дана обстоятельно,

Если наводишь на резкость

Очками. Мила бессловесность

Подростку тринадцати лет,

Коль с миром контакта нет.

И сидит он на лестнице.

Не думает, что родители бесятся —

С ними общего языка

Не нашёл он пока.

Из портфеля книгу доставал

Папа, а она весьма раздута.

Это значит — марки покупал —

Меж страниц лежат — я представлял,

Как открою книгу — сбились тут и

Радость предвкушенья, и восторг

От квадратиков цветной бумаги.

Взгляд непроизвольно упирается в соседний дом высокий, как Троя. Застеклённые лоджии верхних этажей таят клинопись чьих-то жизней. Представить их не сложно — Мишка, сделал уроки? — Сделал, отстань. — И вновь звучит магнитофонный рок. На кухне пахнет щами. Отец, замороченный безденежьем, недоволен и хмур.

Что-то в этом роде — серо-однообразное с жилковатыми воплощеньями выдуманных радостей — рыбалка ли, дача…

Двор в снежное безмолвие одет,

Куски пластов лежат ломтями сала.

Январь глядит — седобородый дед —

Доволен — наработано немало.

Финляндией в миниатюре двор

Предстанет, или пышным Заполярьем.

Проулок меж домами — коридор,

Он в звёздные рассмотрен окуляры.

Бессмысленно существованье,

Но так по нраву белый снег —

Его хрустальное мерцанье

Рассматривает человек.

Односторонняя поверхность

листами Мёбиуса нам

дана — скрывает неизвестность

грядущих радостей и драм.

А вдруг и космос состыкован

из массы вот таких листов?

И звёздный мир предстанет словом

что прозвучало от основ.

А листья Мёбиуса мерно

опали за века, и вот

крестовые походы медно

звучали — суммой жёстких нот.

В листах закрученных пылали

и инквизиции костры.

Колумбу открывались дали —

там были новые миры.

Сквозь кристаллические призмы

звучат небесные поля —

Противу дней дороговизны,

Туман с реки идёт на город.

Туман густеет, белый слой

Как в пользу положенья довод

Того, что свет — он бел. Такой

Знакомый свет, такой неясный.

От мелодии щемило сердце,

Грустно капли капают, дрожат…

От судьбы никак не отвертеться,

Падая, мне капли говорят.

Небрит, активен, 76 лет,

Рассказывает, как в Калининграде

Тому полвека — пьяный, хохмы ради

Пешком пошёл в Москву. — Представьте бред?