асфальт кончается небом

дождь мутит старые краски

ты не придёшь

молча стучатся в аську

дорожные сумки моего одиночества

твои восемнадцать лет чистоты

у моих детей будет дурацкое отчество

у твоих будешь только ты

Эх! Все-таки я — голова!

Такое придумал! Ни много, ни мало новую модель генеалогического древа.

Вообще кардинально новый тип представления данных.

Кормушки на «Опаньках!» были. Закладки были. Но ведь эта идея — просто капец как крута!

Смотрим далее.

Автор модели: Звонков Олег Александрович (Россия), 2010

На рис. 1 — древо традиционное (компактно, но информации минимум).

«Посланник» (“Messenger”), 2009
Режиссёр: Орен Муверман
Сценарий: Оссарио Кэймон, Орен Муверман
В ролях: Бен Фостер, Джена Мэлоун, Вуди Харельсон, Стив Бушеми

Номинации: лучший оригинальный сценарий, лучшая мужская роль второго плана

«Никаких личных контактов»

Фраза из фильма…

Сержанту Монтгомери сильно повезло. В Ираке его лишь тяжело ранили. Но не убили. И теперь, после возвращения, ему предстоит скоротать оставшиеся до льготного увольнения дни на непыльной работенке — в отделе оповещения вербовочной службы. Задача у него и его командира капитана Стоуна, очень простая — сообщать близким о смерти их родственников на службе в армии Соединенных штатов. Отдавать последнюю дань, тем, кому не так повезло на войне как сержанту Монтгомери. Все элементарно. И чудовищно сложно.

По снегу, подняв воротник до ушей,

ступает философ. О сути вещей

ведет размышленье, но чувствует дрожь:

«Вот снег, замороженный, стало быть, дождь,

что схвачен морозцем как раз в декабре»…

Он делает вывод: зима на дворе.

А в той пивной я был не раз…

Богема там и дым…

Такое вот стеченье масс,

Я пью там пиво, а не квас,

И вспоминаю я сейчас,

Что был я молодым…

Я молодым был? Вот, смешно…

Выходит, стал я стар?

И все — как пыль или кино:

Угар… Сплошной угар…

Но тут я забываю дом —

Точнее, клеть свою…

И полупьяный, я о том,

Под нос себе пою…

Еще пою я про февраль,

Что наступает в срок…

Про то, что я, конечно, враль,

Но в том не одинок…

Старая икона темновата —

Бабушкина что ль? Не помню я…

Никогда не ведала оклада,

Знает, как проходит жизнь моя.

Штирлиц и Мюллер покуривая сигареты, проходили плановый медицинский осмотр. Отличная физическая форма Штирлица была на зависть, всем сотрудникам аппарата. Могучие бицепсы прикрывали под левой мышкой профиль Сталина, а под правой Ленина.

Хирург, восхищаясь Штирлицем, с улыбкой произнёс:

— У вас, Штирлиц, как всегда, горячее сердце, холодная голова и чистые руки…

— А силища как у Ильи Муромца!

Штирлиц только загадочно улыбнулся.

видишь куда

катится жизнь

стоя в час пик

в беззубой позе

время от времени

пишет держись

тот кому хуже

на полном серьёзе

— А это чья печень?

— Гусиная. Я на паштет купил.

Разговор хирурга с ассистентом в операционной

Смысл любого искусства, смысл всех этих плясок, танцев, песнопений, цветных пятен и головокружительного видеомонтажа — ровно один: добиться внимания зрителя. Любой ценой. Иногда даже ценой прямого подкупа, но чаще всего способом менее финансово затратным: попыткой удивить. Показать что-нибудь эдакое, из рук вон выходящее, что-то от чего дух захватит. И вот с этим в современном искусстве большой напряг. Мы все уже видели и не по одному разу.

Поэтому у художников осталось одно единственное средство. Красная кнопка под стеклом. Капсула с цианидом в воротнике. Шок. Если не удается удивить, то надо шокировать. Чем собственно и пытается заниматься режиссер Мигель Сапочник в своем фильме «Потрошители», или правильнее, как в оригинале: «Repo men» — «Конфискаторы».

Треск. Дрожь. Страх.

Блеск. Дождь. Мрак.

Ползком фортепиано крадется от стенки,

танцуют диваны, гарцуют кушетки,

качаются люстры, рассыпались астры,

пошли ходуном рестораны, театры…

Как самоубийцы, бросаются с полок

сервантов — сервизы на дышащий полог.

Буфеты кряхтят. Распахнув антресоли,

газеты летят по неведомой воле.

Наметилась трещина вдоль потолка.

Невнятица. Сутолока. Тоска…