За окнами висела ночь — как занавес в театре, который кто-то из пурпурного сделал черным… Впрочем, возможно никто ничего не делал, и ночь на самом деле была пурпурной — тем более, в ней жили всполохи огня от костров, которые хоть и казались черными, но наверняка были пурпурными…

— Впрочем, какая разница.. — улыбнулся он, — какого цвета ночь… Красная, пурпурная… Тем более, что я дальтоник…

* * *

Он встал с кресла, устало потянулся, несколько раз прошелся по зале — длинному холодному помещению со сводчатым потолком и стрельчатыми окнами…

— Да… — сказал он самому себе. — Мы говорим про ад и рай, но что же такое земля тогда? Чистилище?

Он взял со стола потухшую трубку и медленно раскурил ее…

— Вот, мы часто говорим: — тот еретик, этот… Хорошо, еретик… Но только кто бы мне объяснил, что это значит — быть еретиком? Никто не объяснит… Еретик — это вымысел, который кому-то удобен… В данном месте и в данное время… Здесь и сейчас, как говорили даосы… Да…

В трубке задышали жаром черные угли… Или они были пурпурными? Да, какая разница?

Запах хорошего голландского табака приятно щекотал ноздри и плавал по комнате, застывая у закрытых стрельчатых окон…

* * *

После короткого стука дверь открылась, и на пороге возник угрюмый человек среднего возраста, довольно обрюзгший и неряшливо одетый….

— Что, Лавр? — спросил он.

— Господин Т… — заговорил Лавр — довольно гнусаво и с каким-то каркающим акцентом. — Вас дожидается господин С. Вы же ему, как обычно, назначали аудиенцию?

— Сегодня какой день недели?

— Вы хотели сказать — какая ночь недели?

— Лавр, не умничай… Так что там у нас?

— Ночь с четверга на пятницу…

— Ну, да, тогда все верно — ауеденция, я ее назначаю же господину С. Всегда в одно и то же время… Хотя… Как может быть одним и тем же время, если прошла неделя, две или три? Боже, сколько же нелепостей в жизни… Или не нелепостей — а непонятностей? — говорил господин Т., меряя шагами залу…

Во время монолога Лавр неподвижно стоял, но постоянно — почти незаметно — поворачивал голову и следил за каждым жестом своего господина и начальника…

Господин Т. заметил это.

— Отвернись! — приказал он.

— Вы же знаете, не могу — привычка… Я должен всегда видеть вас…

— Ерунда все это… Привычка, — передразнил Лавра господин Т. — А вот если тебе голову отрубить и на кол посадить? Ты и тогда станешь головой вертеть?

Лавр молчал.

— Ладно, я пошутил… Минут через пять, можешь привести ко мне господина С. Но через пять — не раньше…

— Хорошо, господин Т. — ответил Лавр, развернулся на каблуках и зашагал к двери…

Т. набросился на него сзади и схватил за горло.

— А? Сам говорил, что должен меня всегда видеть… И что? Отвернулся! Отвернулся!

Лавр обреченно хрипел, не делая никаких попыток высвободиться…

Т. ослабил хватку, а потом и вовсе отпустил полузадушенного помощника — тот осел на пол, но быстро справился с собой, встал и — повернувшись спиной к двери, стал пятиться в ее сторону, не сводя пронзительного взгляда с Т….

— Так-то лучше… — улыбнулся Т. — Так ты понял? Через пять минут…

* * *

Ставя шахматные фигуры на доску — это было произведение искусства, настоящие индийские шахматы, правда — в янычарском исполнении — Т. приговаривал:

— Ах, как все это банально… Говорят, что шахматы — это мы, и нас кто-то переставляет по доске… Говорят так же, что тот, кто с нами играет, не ощущает нашей боли… Но это — очень глупая теория… Да, он нас убивает, все верно — но он чувствует наши страх, боль и отчаянье… Он же — Бог…

Трубка погасла, Т. положил ее на стол — осторожно, будто она была из хрусталя. Или — стол был из хрусталя…

— А мы, играя в шахматы, не чувствуем ничьей боли… Вот оно… Образ и подобие может играть, как и оригинал, но — не может чувствовать боли своих пешек и прочих слуг… Хотя… Ну, если сильно постараться — может, и я бы что почувствовал? Но зачем мне напрягаться? Зачем?

* * *

Дверь скрипнула. Послышался вежливый кашель вошедшего — таким примитивным образом он пытался привлечь к себе внимание.

Не оборачиваясь, Т. сказал:

— Да ладно кашлять уж… Курить надо меньше… Не стойте на пороге — проходите, господин С… НО идите по краю комнаты — не люблю, знаете ли, когда кто-то бродит у меня за спиной…

Господин С. подчинился приказу — и через секунду Т, бросив взгляд в сторону стены, увидел его: коренастого, лицо — в оспинах, недобрый прищур черных глаз… Или не черных, а пурпурных? Впрочем, дальтонику этого никогда не узнать…

— Итак… — сказал Т. — Присаживайтесь к столу — поговорим, партию сыграем… Все как обычно…

С. сел за стол — неторопливо, спокойно — без всякой суетливости и дрожи в коленях.

Он вынул из кармана пиджака трубку и медленно начал ее раскуривать. Обжигая толстые пальцы сгорающими черными спичками…

Т. сел напротив — в другое кресло.

— Как ваши дела? — вежливо, но равнодушно спросил он.

— А… — махнул рукой С. — Вы же знаете, что у нас, дальтоников, дела могут быть только хорошими… Мы же не видим цвета крови…

— Ну, вот… — сказал Т. — При чем тут кровь??? Я вас вообще. Так, о делах спрашиваю…

— А какие ж дела без крови? — искренне удивился С.

— Ну, не знаю… Вы любите балет? Или танцовщиц? Или спортивные состязания? Ах, ну да, вы же говорили — балет вы любите… Ну, откуда же в балете кровь?

— Как знать… Как знать… — ответил С., еще больше прищуриваясь. — Скажем, в труппе завелся кто-то, кто решил вас убить… Или — вся труппа решила…

— В балете? Они что, выскочат в балетных пачках, на пуантах и с автоматами?

— Как знать… — усмехнулся С. — Все может быть… Одного Папу Римского убили так: его внучке, с которой спал старый греховодник — поместили во влагалище яд…

— Да, я слышал об этом прискорбном случае… Но ведь внучка не была балериной. Да и вы — как мне известно — с балеринами не спите… Не так ли?

— Так… Но я сказал о том, что если есть желание расправиться с кем-то — со мной, например — то и балерины могут выскочить на сцену с автоматами… Потому иногда лучше их всех расстрелять — до того, когда все это случится…

— Но этого же еще не случилось…

— Еще — да. Но когда это уже случится — будет поздно…

— Превентивные меры?

— Конечно…

— Вот почему я люблю с вами разговаривать — у вас все доводы не просто железные, а железобетонные… Ну, поразительная логика…

— Спасибо, господин Т., вы мне льстите — логика у меня простая и самая обыкновенная…

— Как знать… Как знать… — повторил, запомнившиеся ему слова С, господин Т.

В дверь постучали — на пороге стоял Лавр.

— Извините, господин Т. Но не могли бы вы на несколько минут спуститься вниз? Это очень, очень важно…

— Ладно… — ответил Т, поднимаясь с кресла и погрозил пальцем С.:

— Чур, только не переставлять фигур… Не жульничать!

— Так мы еще и не играли… — удивился С. — Все фигуры на местах…

— Правильно… А кто мне говорил про превентивные меры?

* * *

Спускаясь в подвал, Лавр молчал — только стекла над его глазами отсвечивали черной сажей… Или пурпурной?

— Лавр? А откуда у тебя эти стекла?

— Это пенсне, господин Т. Они у меня давно — вижу я плохо…

— Да? А раньше я не замечал, что у тебя есть это… пенсне…

— Потому, что это моя задача глядеть на вас, а не ваша — глядеть на меня…

— Ну, да… Так что там еще стряслось?

— Вы все сами увидите… Где мне с моим убогим умом судить о том, что там и как?

— Верно… — сказал Т. — Ты, как всегда, совершенно прав…

* * *

В огромной зале было темно — только черные факелы, прикрепленные к стенам, скупо освещали почти бесконечно пространство черным светом. Или, все же, пурпурным?

На дыбе висел человек — почти обнаженный, тощий до невозможности, с всклокоченной бородой и гривой спутанных волос.

— Это он, — сказал Лавр, подводя Т. к скорченному человеку.

— Ладно… Оставь нас…

Лавр отошел на почтительное расстояние, не спуская глаз с Т.

— Ну, что? Ты отказался от веры? Да? Об этом ты мне хотел сказать?

— Нет… — прохрипел мужчина… — Как я могу поменять веру? Это не хитон — это кожа… Змея меняет кожу, а человек — нет…

— Даже когда с него эту кожу сдирают?

— Сдирают… Тогда человек умирает… Но кожу не меняет…

— Забавный у меня денек… То есть — ночь… Впрочем, как понять — когда ночь, когда день, если я дальтоник? Ну, ладно… Что ты хотел мне сказать такого важного, что меня попросили явиться сюда? Ну?

— Пусть меня сначала опустят на землю… И я скажу…

— Хм… Ну, это уже торговля начинается: пусть меня опустят — я скажу… У евреев всегда так — сплошная торговля… Эх, несносный и подлый вы народец…

Т. задумался: любопытство пересилило неприязнь.

— Лавр, опусти его до земли — пусть немного постоит и поговорит: вздернуть его обратно никогда не поздно…

Лавр понимающе сверкнул своим пенсне и, подойдя к веревке, проходящей через кольцо, развязал узел и опустил пленника до земли…

— Итак, мы тебя слушаем… Говори.

— Я все скажу, все… — сказал мужчина, судорожно глотая ртом черный воздух. Или — пурпурный?

— Только сначала скажите мне — зачем вы все это делаете?

— Вот… — ухмыльнулся Т. — Типичный еврейский подход: всегда отвечать вопросом на вопрос… — Что мы делаем, дружок? Что?

— Пытаете, сжигаете на кострах, заставляете нас отказаться от веры наших предков — а потом уже сжигаете, как новообращенных? Зачем? Ради чего?

— Не ради чего, а ради кого… — заучено сказал Т. — Ради Господа нашего Иисуса Христа! Ты понял, ничтожество?

— Понял… Ну, а если я сам — Иисус… На дыбу меня поднимают тоже ради меня самого?

— Он сумасшедший, господин Т. — раздался голос Лавра. — Его опять поднять?

— Нет, погоди… — отмахнулся Т. — Пусть говорит дальше — это забавно… Значит, ты и есть Иисус?

— Я этого не говорил… Но кто такой Иисус? Еврей, раввин — который был сыном своего народа, традиций, религии…

— Нет! — вдруг закричал Т. — Он был Сыном Божьим и спас всех нас, будучи распятым на кресте!

— Он был сначала человеком, и только по сошествию на него святого духа он и стал Христом — Богочеловеком! И он не распятием показал нам путь — а своей жизнью… Он доказал, что каждый из нас — дитя Бога, сын или дочь, но просто мы об этом забыли или не знали никогда… Иисус не родился Богом — он им стал…

— Это ересь… — сказал, подойдя к Т. Лавр. — За это надо жечь на костре…

— Да, — отмахнулся Т, — Что ты мне тут объясняешь, за что и кого жечь? Его и так сожгут, и так — ересью больше, ересью меньше… Правда, парень?

Мужчина поглядел на Т. и слабо кивнул.

— Слушай. Лавр… — сказал Т. — А он мне нравится — я люблю сумасшедших… Я сейчас пойду к себе, а ты его с дыбы сними, дай ему рясу, и приводи ко мне на часок — пусть он меня с моим гостем повеселит…

— Но, господин Т… Правилами предусмотрено…

— Ты что, Лавр? Какие правила? Здесь я и Альфа, и Омега, начало и конец, а так же правила и внутренний распорядок. Или тебе нужно дважды повторять?

— Нет, господин Т… — ответил Лавр и начал снимать пленника с дыбы…

— Ладно, приводи его, да поскорее — а то, боюсь, он скоро окочурится… И я лишусь такого удовольствия — поговорить с сумасшедшим… Я пошел…

И Т. вышел из пыточной и начал подниматься по лестнице, насвистывая поппури из сарацинских и испанских песен…

* * *

Т. зашел в свой кабинет-залу — за столом в кресле неподвижно сидел господин С. в очередной раз раскуривая трубку.

— Ну, дела… Дела… Никакой личной жизни нет — все работе… Сплю 2 часа в сутки, если вообще сплю… — сказал Т. подходя к креслу и устало опускаюсь в него. — И ведь нет ни от кого никакой благодарности — одни только злопыхатели со всех сторон, завистники и карьеристы… А когда человек вот — такой как я — с чистой душой и светлыми помыслами… Сгорает на работе…

— Да… — подтвердил С. — Многие не понимают, что сгорать на костре лучше и проще, чем сгорать на работе…

Т. и С. переглянулись и одновременно поежились.

— Сейчас Лавр приведет одного забавного психа… — сказал Т. — Но пока, как обычно, мы начнем нашу партию в шахматы… Кто ходит первым? И кто играет какими? Ну, кто черными, кто белыми?

— Откуда я знаю, какие тут черные, какие белые? Я дальтоник…

— Да-да, мы это выясняли уже… Дальтоник. Так же, как и я… Так что, мы оба не отличаем черного от белого — именно потому я так люблю играть с вами в шахматы…

— А я люблю, потому что вы правил не знаете…

— Так и вы не знаете…

— Ну… Если бы вы знали, а я не знал — какая уж тут игра? …

— Согласен. Итак, кто начинает? Мне все равно…

— И мне все равно — мы же пока ни одной партии не закончили, у нас вечная ничья…

— Нет… Ничья — это результат… А у нас так — поиграем немного, да и бросим…

— А разве это не ничья?

— Нет, вроде… Ладно, не будем долго спорить — первым пойду я. Иду королевой сразу в левый дальний угол… А пешку от касания загоняю в правую лунку…

— Извините, господин Т. Но у вас кия нет.

— А зачем мне кий, если мы в шахматы играем? Вот. У меня все вышло, я бью дальше… Слона — в серединную лузу через…

В дверь постучали.

— Господин Т. Я его привел!

— Прервали… Никогда хорошую подачу сделать не дадут… — посетовал он. — А ведь такой ход был… Ладно…

И, обернувшись в сторону двери, крикнул:

— Лавр! Ну, раз привел — заводи его… И подай нам еще одно кресло!

* * *

В третьем кресле за столом сидел изможденный человек, одетый в грубую монашескую рясу с черными пятнами по рукавам и не только… Черными или пурпурными?

— Итак… — сказал Т. — Расскажи нам об Иисусе… Если ты о нем так много знаешь… Нам будет интересно, правда, С?

— Я в семинарии про него наслушался… — хмуро ответил С. — Хотя, пусть и расскажет — не я в этом доме хозяин…

— Это точно… — живот отреагировал Т. — Не ты. Так что, послушаем этого бедолагу…

— А что вы именно хотите услышать обо мне? Что хотите знать? — спросил мужчина.

— О… засмеялся Т. — Оказывается, ты и есть Иисус? Но ты же не так давно говорил, что это не ты…

— Иисус не имя, это состояние… — парировал мужчина.

— Ладно… Тогда мы так тебя и будем называть — господин И… — Согласен?

— Мне все равно. Что такое имя? Просто набор букв…

— Ну. Да… А что такое тело? Только набор разных его частей… Кстати, ты понимаешь, что утром тебя сожгут? Не будет имени. Не будет тела, даже могилы не будет…

— Пусть мертвые позаботятся о мертвецах… Зачем мне могила, тело, имя? Все это лишнее…

— А что не лишнее?

— Любовь…

— Демагогия, — раздраженно сказал С., вставая с кресла. — Любовь, морковь… Вот мне ученые обещали, что я буду жить до 150 лет…

— Так мало? — удивился И.

— Ну, а может и 250. И это тебе мало?

— Конечно, мало… Я собираюсь жить вечно…

— Здорово! — захлопал в ладоши Т. — Тебя сегодня сожгут, а ты собираешься жить вечно? Один ноль в твою пользу…

— Сожгут мое тело… НО вот — ты сжигаешь дрова в камине, они догорают, исходя красными огнями…

— Черными, — почти закричали Т. и С. — Черными!

— Красными… Я знаю, что вы дальтоники… Но это вы видите все черным, что не означает, будто все остальные люди видят мир так же, как и вы… Но я не о том… Сожженные дрова уходят дымом в небо — ибо дым это и есть их души… Тела сгорают, а души уходят в небо…

Т. и С. задумались…

— Хотите, я вас в шахматы играть научу? — неожиданно спросил И.

— Нет… — решительно ответил Т. — Мы играем по своим правилам…

— Точно. Нам это не надо, учиться — мы играем часто и совсем без правил…

— Ну, мое дело было предложить… А вообще, ситуация мне кажется очень и очень забавной… Меня моим же именем и сожгут… Забавно…

— В том, что тебя сожгут? Забавного тут мало — я много раз присутствовал на аутодафе… Должность обязывает…

— Знаю, Торквемада, Великий Инквизитор Испании… Это — твоя должность…

— Ну, не надо чинов… Я — господин Т, когда не на работе… Будем тут все просты и приятны… Правда, С?

— Конечно… Мне бывшие соратники все — товарищ Сталин, товарищ Сталин… А? Ну, зачем такой официоз? Я им — Коба, а еще проще — С…

— Скажи, а что бы изменило, если бы из пыточных, с вывернутыми ребрами и выбитыми глазами, они тебе писали : Дорогой С., а не товарищ Сталин? Это что-то бы изменило в их участи?

— Ничего… — передернул плечами С. — Но в таких письмах хотя бы сохранялся дух настоящей дружбы и истинного товарищества…

— Да… — согласился Т. — Надоело это чинопочитание и лизоблюдство. Лесть всякая… Эх… Где ж оно, благородство человеческое? Где?

— Нет его… — печально сказал С.

— Да… — согласился И.

С. и Т. разом посмотрели на И.

— Что?

— Ну, да… Нет… Вы ж его истребили на корню…

— Он еще и критикует… — раздраженно заметил С.

— Ничего… Это ж его утром сожгут, не нас… Пусть критикует… Пусть… Я вот ночей не сплю, ради Христа стараюсь, а кто оценит? А?

— И я стараюсь… Ради новой идеи и мировой революции… — печально вздохнул С. — И что? Никто не оценит великой жертвы…

— Точно… Жертва великая… — неожиданно согласился И.

— Да? Ты это честно понимаешь?

— Конечно… Весь народ, как агнца на заклание — разве это не великая жертва?

— Так… — заключил Т. — Пора Лавра звать — этот И. начал наглеть… Ты только про меня, И, не говори, а то я тебя сожгу еще до утра…

— Я ничего не говорю. Только у меня вопрос есть: как ты отличаешь день от ночи, если ты не отличаешь черного ни от чего остального? У тебя ж всегда все черное?

— Не твое дело… — буркнул Т. — Различаю как? Мне говорят… Лавр! Лавр!!!!

* * *

Вошел Лавр — пенсне его зловеще поблескивало.

— Уведи ты его… — закричал Т., показывая на И. — И вообще, костер готовьте — пора его сжигать, этого еретика!

— Так… Это… Утром же положено… — залепетал Лавр. — А сейчас еще ночь…

— Лаврентий! Тебе что сказали? Или ты теперь такой самостоятельный стал, что тебе никто не указ? — встал с кресла С.

— А что я? Я ничего? Сейчас, все сделаем, в лучшем виде… И дрова сосновые, и шишечки пихтовые… — затараторил Лавр. — Ну, пошли, что ли?

И. встал и спокойно пошел в сторону двери.

Потом он обернулся.

— Самое печальное в этом — знаете что?

— Что? — поинтересовались. Т и С. почти одновременно. — Что тебя сожгут?

— Нет… — ответил И. — Самое главное и печальное во всей этой истории то, что моим именем творят там много зла…

Он заложил руку за спину, и проворный Лавр тут же защелкнул на его запястьях наручники…

* * *

— Люди — пешки… — сказал С. — Только, как говорят, пешки ходят по правилам… По своим. И это исторически неверно — пешки ходят только по нашим правилам, а не по своим…

— Мудро… — согласился Т. — А если она хочет ходить по своим правилам, ее всегда можно сжечь…

— Согласен… И если даже она не ходит — ее все равно можно сжечь…Так спокойнее…

— А лучше всего играть вообще без пешек и прочих фигур…

— Вот… В следующий раз мы так сделать, и попробуем… Итак — ничья?

— Ничья, сказал С, поднимаясь и, пожимая протянутую ему руку.

— Скоро еретика будут сжигать… Дождетесь?

— Нет… — поморщился С. — У меня у самого столько этих еретиков, что сожжение одного никак не поможет уничтожению всех других… А ведь за всем и всеми нужен глаз да глаз… Вы мне Лаврика на пару лет не одолжите? Он, по всему видно, парень деловой…

— Конечно, конечно… — ответил Т, прижимая руки к груди. — Сделайте такое одолжение… Не позднее, чем сегодня к вечеру… Хотя, где тут день, где ночь, где вечер?

— Не имеет значения… Главное — пришлите…

— Всенепременно…

* * *

Великий Инквизитор стоял на балконе своего дворца…

Он взглянул на часы, которые ему подарил перед смертью один еврей-часовщик…

Вообще, подарок предназначался для спасения от тяжкой участи, но…

— Я помню вашего батюшку… — неосмотрительно сказал тот часовщик. — Он был настоящий еврей… Иудей в лучшем смысле этого слова…

Пришлось часовщика сжечь вне очереди, минут через 15 после этой беседы — а часы вот остались… Т. остервенело защищался, когда вдруг могли разгласить его семейные тайны…

Часы показывали раннее утро, но небо — как и всегда — оставалось черным…

— Лавр!!! — заорал Т. — Утро уже! Чего мешкаешь?

В залу вбежал задыхающийся Лавр.

— Понимаете, он вдруг испарился… Этот… Ну…

И упал на колени…

— Ты мне сказок не рассказывай… Куда он испарился и как?

— Да, куда — не знаю… А как… Вели его к костру, уже привязывать хотели — а его раз — и нет… Нет… Ну, раз — и нет…

— Что ты заладил… Может, он сбежал? А?

— Ну… — замялся Лавр… — Не то, чтобы сбежал, но как нам всем показалось — он взлетел… ТО есть, стал таким полупрозрачным и улетел по ветру…

— Ты мне мозги не морочь! За взятку отпустил?

— Да какие взятки, господин Т.? — заныл Лавр. — У него ж ничего не было… Да и вся охрана видела… Не виноват я…

— Не виноват только Иисус… — сказал Т. — И еще непорочная Дева Мария. Ну, про Бога и Духа я не говорю — они точно вне подозрений… А вот тебе придется голову отрубить… Эй, стража! Берите этого богохульника!

* * *

Так странно получилось…

Каждое слово и мысль обращаются в реальность… Не всегда, но очень часто. Не сразу, но потом…

Говорил же Т. про то, что неплохо отрубить бы голову Лавру — так и случилось…

Отрубили ему голову. Насадили на кол… Поставили во дворе — чтобы и всем другим обманывать Т. не приходило в — пока не срубленные — головы…

Когда Т. — Великий Инквизитор Торквемада — шел по двору на очередное аутодафе — он невольно задерживал взгляд на высохшей и почерневшей голове своего бывшего слуги…

— Да… — говорил он. — Лавр… Зря ты мне соврал тогда — иначе был бы жив…

Он шел дальше, не оборачиваясь…

И потому не мог видеть — как голова на колу вертится, как флюгер — и постоянно поворачивается в его сторону, глядя внимательными и пронзительными глазами…

29 мая 2009