— Мама, мама… Это ласточка? — спросил мальчик, указывая пальцем в небо.

— Если ты показываешь на что-то — и сколько раз я тебе об этом говорила? — ты должен показывать ладонью, потому что пальцем — некрасиво…

— У меня такой некрасивый палец? — смутился мальчик.

— Нет. Палец, как палец… Ну, это неприлично, понимаешь?

— А кто это сказал?

— Мне — сказала моя мама, ей — ее мама, и вообще — это общеизвестная истина. Не смей со мной пререкаться!

Мальчик растопырил пальцы и снова указал в небо — точнее, в серебристую загогулину, которая была на нем и медленно двигалась куда-то.

— Мама… Это ласточка?

Мама протерла очки, надела их и строго посмотрела вверх…

— Ласточки так высоко не летают…

— Так кто же это?

— Ну… — задумалась мама. — Это могло бы быть и облако, но сегодня безоблачный день… Это мог бы быть и альбатрос — но мы далеко от океана… Значит, это самолет — больше ничего и быть не может… Самолет это… И опусти руку — у меня и так в глазах рябит…

* * *

День явно не задался с самого вчера…

Начать с того, что надо было ехать в аэропорт — и вот тут дилемма: либо в 11 вечера и сидеть до 5 утра — именно в 23 был последний поезд, либо в 6 утра с вокзала на первом поезде — и в самый раз опоздать к регистрации… То есть, не улететь…

Он долго думал о немногочисленных вариантах, а потом решил вызвать такси… Утром, разумеется… На 3 часа — все же, можно несколько лишних часов и поспать…

Но поспать ему не удалось — мешали мысли… Ему думалось о том, что он полетит над землей, о том, как самолет будет отрываться от взлетной полосы, как он полетит над облаками, как…

Мыслей было много — они вытесняли из головы сон и остатки здравого смысла…

* * *

Из душа он вышел минут за пять до приезда такси, кляня себя за медлительность и лень. Но ничего поделать с собой не мог и только твердил:

— Ну, каким уродился, таким уж и уродился…

Потом он вспомнил, что чемодан собрал накануне только наполовину, и — голый — начал запихивать в него все, что попадалось под руку… А под руку попадались почему-то исключительно пустые бутылки из-под водки и грязные носовые платки…

Впрочем, к приходу такси он был уже почти готов — и сбежал со своего третьего этажа, придерживая сумку, из которой постоянно сыпались какие-то вещи: подбирать их не было ни времени, не желания…

Таксист оказался довольно болтливым малым — он с гордостью говорил о том, что не пьет, не курит и женщин у него никогда не было… Зато вот он скоро женится — в 30 лет пора… И тогда у него будет женщина…

— А пить и курить не будешь разве? — рассеянно спросил он.

— Нет… А зачем?

— Ну, знаешь, успокаивает нервную систему… Впрочем, всему свое время — поймешь, когда женишься…

* * *

В аэропорту почти никого не было — так что пришлось какое-то время ходить в поисках стойки нужной авиакомпании…

Впрочем, даже если бы тут были толпы, ходить бы пришлось все равно: узнавать у разноязыких туристов, куда тебе надо идти и как туда добраться, дело весьма тупое и неблагодарное: никто и сам толком ничего не знает…

Наконец, он увидел реденькую очередь у одной из стоек, подошел и понял, что интуиция не подвела — именно сюда ему и надо…

Билет он сам не покупал — ему его заказывали по интернету из другой страны, с какими-то скидками или добавками, не так и важно… Подойдя к стойке, он назвал свои имя, фамилию, улыбчивая девушка тут же набрала все это на компьютере, несколько раз уточняя точность данных, потом отпечатала пару каких-то лиловых бумажек…

— Это билет, это посадочный талон… — сказала она, протягивая ему бумажки. — Теперь вы можете идти на паспортный контроль… Она назвала номер терминала и отчего-то перестала улыбаться…

— А это налево или направо? — спросил он.

— Налево. Почти до конца…

Он всегда путал право и лево — а потому попросил:

— Рукой покажите, пожалуйста, в ту сторону, куда мне надо идти…

— Туда! Туда! — указала рукой девушка. — Туда!

Было видно, что ее раздражают такие назойливые и глупые клиенты.

— Ой… — вдруг сказал он, поглядев на небольшую вывеску. — Это что? Рейс №666?

— Ну, да… Вы уж идите. Идите. А то на регистрацию опоздаете…

* * *

— Интересное дело… — говорил он сам себе. — Ну и номер у моего рейса — №666… НО с другой стороны, как тут не вдуматься? Куда летим откуда? 666 — число дьявола… Ладно, так говорят… Поверим на слово… Но вот рейс с таким номером… Что это значит? Я полечу навстречу дьяволу или — напротив — буду именно сейчас, ну, скоро, улетать именно от него??? Итак, важно понять: куда я лечу… Хм… А лечу я в другую и страну и в другой город… Впрочем, для понимания сатанинского маршрута — туда или обратно — это знание ничего не дает…

* * *

Паспортный контроль. Народа не было — он подошел к окошечку… Сунул привычно в него паспорт…

Унылая таможенница-паспортистка посмотрела на него, потом на фото в паспорте, потом опять на него…

— И как она глаза не сломает? — подумал он… — Наверное, у нее в детстве было косоглазие… Только не обычное — в разные стороны, а редкое — сверху вниз и снизу вверх: потому она и стала паспортисткой…

— Снимите бейсболку…

Он покорно снял, обнажая лысину, прикрытую редкими, но очень самостоятельными волосами: они росли в разные стороны, ибо не подчинялись никаким парикмахерам и прочим диктаторам.

— Интересно… — заметила паспортистка. — На фото вы почти лысый, а теперь такой лохматый… И как вам такое удалось?

— Быть лысым или лохматым?

— Лохматым…

— Ну, как… Я мазал лысину красным острым кайенским перцем… У меня тогда жена была — она мне посоветовала… И, знаете, совет оказался действенным — как и все ее советы… Скажем, она мне говорила не пить спиртного, советовала — а я не слушал. В итоге она от меня ушла… Впрочем, она бы от меня и так ушла — она меня уже просто не любила…

— Мне не важно, кто вас любил, а кто нет… — строго сказала паспортистка и, оглядев его с ног до головы, добавила:

— Хотя, я могу понять вашу жену… Ушла — и правильно сделала. Да, так что там вы про перец говорили? А то у меня муж лысеет, дочь лысеет, сын лысеет, племянница, да и сама я лысею… А еще троюродная тетка лысеет, ее муж, внук моего дяди — а ему всего 5 лет…

— Дяде?

— Нет, внуку… Так что там с перцем?

— Очень просто… Берете водку, настаиваете ее на красном перце неделю, потом мажете голову, надеваете пластиковую шапочку или целлофановый пакет на голову — и ходите так часа два…

— А что потом?

— Ну, смываете водой все это и радуетесь жизни — голову уже больше не жжет…

— Надо будет попробовать… — задумчиво сказала паспортистка, вновь оглядывая его с головы до ног. — А чего это у вас волосы, как перья, все в разные стороны?

— У них нет общего направления мысли… И потом, они сами удивляются, что выросли в таких нечеловеческих условиях… Да… Красный перец на голове — это не подарок…

— Идите… Идите уже — но за консультацию все равно — спасибо…

* * *

Он долго ехал по бесконечным эскалаторам, выискивая нужный ему номер 10… Проехал до конца — пришлось ехать обратно… Ну, с трудом он нашел свой посадочный коридор…Точнее, увидел с эскалатора. Там, у коридора, уже толпилась очередь…

— Покатаюсь я еще на эскалаторе… — подумал он. — Ну, чего в очереди стоять? Лучше поездить и поглазеть по сторонам…

Он сделал несколько поездок — туда и сюда — и успел подойти к посадке, когда она уже почти заканчивалась…

— Опаздываете… — недовольно сказала стюардесса.

— Заблудился… — грустно соврал он и поглядел на нее затравленными глазами…

— Да вы тут постоянно на эскалаторе: то туда, то сюда… Я вас заметила…

— Может, это был не я?

— Не может — я вас по бороде узнала бы из тысячи…

— Да… — неопределенно заметил он. — Вот потому все и говорят, что лучше не иметь на себе никаких особых примет, типа бород и прочих бородавок…

— Трепач вы… — улыбнулась стюардесса… — Проходите в самолет и занимайте свое место.

* * *

Самолет был — ну, не первой свежести и совсем уж не первой молодости… Боинг 747… Судя по номеру, примерно столько лет ему и было…

Место у него оказалось тоже не ахти — в ряду из трех кресел среднее… То есть, и в туалет надо соседа просить подвинуться, и в иллюминатор поглядеть — другого соседа тоже просить…

Справа, ближе к проходу, сидел пейсатый еврей в традиционной одежде: черный лапсердак, черные брюки, черная кипа на голове…

У иллюминатора сидел то ли методист, то ли католический священник, то ли реформатор — откуда знать? Тоже почти весь черный — только воротничок белый по шее…

— Экуменистический собор… — вяло подумал он и, бросив сумку наверх в багажный отсек, сел, подвинув своего соседа-иудея, и задумался о том, насколько все тленно и непостоянно в этом мире…

Скоро самолет начал взлетать: еврей стал раскачиваться, вознося к Богу какие-то молитвы, священник же замер — но его губы шевелились с такой скоростью, что иудею его было не догнать…

— Странные ребята… — подумал он. — Ну, в вере я, конечно, мало что понимаю… Но мне всегда казалось, что если Творец решит нас тут всех угробить, он это сделает непременно — так, зачем же отвлекать его от важных планов какими-то жалкими молитвами? Это как прыгать в огнедышащий вулкан и молиться: — Прошу тебя, избавь меня от ожогов… Господи!

* * *

Потом развозили напитки: аллюминевый ящик, похожий на гроб, таил в себе столько же спиртных сокровищ, сколько каверна Али Бабы бриллиантовых…

— Мне водки, пожалуйста… — сказал он.

Стюардесса протянула ему маленькую бутылочку и стаканчик…

— А вторую бутылку можно? Я ж бывший летчик…

— Это вы летчик? С такой бородой? Не верю… Шутник…

— Нет, я почти честно… Я мог бы стать летчиком, но стал пацифистом…

— Почему?

— После войны во Вьетнаме…

— Да? — округлились глаза у стюардессы. — Вы воевали? Да?

— Нет… Просто, как я почитал о той войне, так сразу и стал пацифистом…

Стюардесса улыбнулась и дала вторую бутылочку водки.

— Ну, вы очень смешной… — сказала она. — А вы знаете, что женщинам нравятся именно смешные мужчины?

— Никогда об этом даже не слышал… — солгал он. — Вы мне только что открыли секрет, который я пытался узнать многие десятилетия…

* * *

Священнику явно было не по себе — он привык поучать паству, беседовать с ней — а тут что? Тишина, пустота…

Он ерзал на кресле, как неприкаянный, пока вдруг не решился произнести:

— Меня зовут Жак.

— Шломо… — откликнулся иудей.

— Меня тоже зовут… Да… — сказал он. — Но поймите. Это не я себе имя выбирал, а мои родители-атеисты… То есть, я не несу ответственности за свое имя…

— Да? — переглянулись иудей и священник. — И как же вас, все-таки, зовут?

— Иисус…

* * *

Ну, угораздило его попасть именно на это место… Именно что, угораздило…

— Хорошее имя… — сказал Жан.

— Ненавистное… — заметил Шломо.

Он молчал.

— А что вы, собственно. Против Иисуса имеете? — спросил у Шломо Жан. — Он наш Спаситель…

— Это он ваш Спаситель. А наш — Губитель… — откликнулся Шломо.

— Как это?

— Очень просто… Мы его распяли, мы его распяли… Не так давно Ватикан признал, что — ладно уж, распяли и распяли… Спасибо Ватикану…Главное, что тут мне не нравится, слово — мы…

— А что? Его распяли посторонние? Нет, евреи… Ну, то есть вы…

— Позвольте мне вмешаться в разговор… — сказал он. — Жан, скажите, были крестовые походы?

— Конечно, кто ж спорит?

— Крестоносцы убивали невинных? Верно?

— Ну, это уже такая почти древняя история… Как теперь понять, кто кого и за что убивал?

— Нет, Жан. Были и крестовые походы, и инквизиция, и тамплиеров уничтожили исключительно из-за денег… НО я не о том… Это ж были правоверные католики?

— Да, но с неверным пониманием текущей обстановки.

Выпитая водка его стала забирать.

— Да плевать нам на обстановку… Это были католики — то есть, вы…

— А я тут при чем? — удивился Жан. — Меня тогда и в помине не было…

— И я о том… А Шломо был в помине, когда Христа распяли? А вот вы говорите: — Вы… Вы… Какое он ко всему этому имеет отношение?

— Да, ладно, я… — вздохнул Шломо… — У меня все нормально… А вот мои дед с бабкой, которых сожгли в Дахау, они ведь тоже никакого отношения к распятию Христа не имели… Ну, не больше, чем я… Но их же уничтожили: убили и сожгли…

— Перегибы.. — выдавил из себя Жан. — У нас вот тоже Яна Гуса сожгли…

— Вот… — сказал он. — Сожгли… А кто? Иноверцы? Нет… Сами и сожгли… То есть, междусобойчик такой — свои жгут своих… Так и евреи распяли своего… Но почему-то вас за Яна Гуса никто в концлагеря не отправлял, правда? А евреев — еще как…

— Странное у вас имя… — сказал Жан, пристально глядя на него. — Рассуждаете вы не того… Не этого… Чего вы хотите кому доказать?

— Ничего… — ответил он, отхлебывая из бутылочки водки… — Ровным счетом, ничего… Так, размышляю вслух…

— А у меня и другие дед с бабкой погибли… — вдруг сказал Шломо. — Только в Аушвице… И не только они… Почти вся моя родня…

* * *

Самолет тряхнуло… Раз, еще раз…

В проходе появилась стюардесса.

— Просьба пристегнуть ремни. Не волнуйтесь — это воздушные ямы, но пристегиваться — обязательно.

* * *

— Мама… А почему этот самолет никуда не летит? — спросил мальчик.

Мама посмотрела на небо.

— Наверное, он летит, просто он так далеко от нас, что этого не видно…

— А если он в небе застрял?

— Не говори глупостей — в небе невозможно застрять… Летит, не летит… Ну, может он и не летит — взял и затормозил…

— А он не упадет?

— Не думаю… Хотя, все может быть — пойдем-ка домой, а то вдруг он упадет и нас с тобой раздавит?

Она взяла мальчика за руку и потащила его по направлению к дому… Мальчик плелся за ней и постоянно глядел на небо…

* * *

— Знаете, что мне кажется? Главное, что Бог — един… Ясно, что мы не понимаем его действий и причин, мы вообще ничего не понимаем, но…

Самолет тряхнуло еще раз, и еще… Стюардесса, неловко пытаясь уцепиться за кресло, упала в проходе… Огни начали тревожно мигать, раздались в салоне первые всхлипывания и крики…

— Шломо… Понимаете… — сказал он. — Мир несовершенен… Хочется сделать, как лучше, а получается, как всегда… Но и опять — мы не знаем ничего… Правда же? Неисповедимы пути Господни… В Иисусе очень важен момент жертвы… Конечно, по логике выходит полная ерунда — как может человек, пусть даже он и полубог, и Бог — спасти все настоящее и грядущее человечество?

— Не может… — ответил Шломо.

— Вот за неверие вас и преследовали… — сурово сказал Жак. — И — правильно делали…

* * *

Самолет тряхнуло уже так, что многие попадали с кресел… Кто-то плакал, кто-то молился…

Он встал с кресла и подошел к лежащей в проходе стюардессе…

— Пойдем… — сказал он ей, протягивая руку и помогая подняться с пола. — Тебя не Мария зовут?

— Мария… — А как вы угадали?

— Интуиция… — ответил он. — Давай, пойдем — проведи меня в багажный отсек.

— Зачем? — спросила она. — Я же не имею права…

— Мария… Еще минут десять, как я понимаю, и у всех у нас останется только одно право — на погребение в братской могиле. Так что, пошли?

Она встала, они пошли…

Вот и багажный отсек…

— Как открывается люк? — спросил он ее.

— Его нельзя открывать…

— Мария Магдалина… Когда время приходит собирать камни — то все можно… Ты поняла?

— Нет…

— Ладно… Ну, не поняла… Это не так и важно… Как открывается люк?

Она показала — жестами, без слов…

— А теперь уходи…

— Нет, я останусь…

— Мария… У каждого своя роль в этом спектакле, в этой жизни, в этой вечности… Ты уже все отыграла — уходи, и никогда больше сюда не возвращайся… Поняла?

— Но…

— Никаких «но»… Уходи…

— А что вы тут будете делать?

— Вот это уж, милая Мария, тебя совсем не касается… Давай — закрой дверь с той стороны…

Она ушла…

* * *

Ну, о чем он думал? О том, что день не задался с самого начала? И об этом — тоже… Еще он вспоминал свой детский сон — будто его, а не Лжедмитрия бросают со ската Кремля, и он знает, что своей смертью он спасет многих от гибели и унижения? Ерундовый, конечно, сон — но такой явственный, зримый, пронзительный…

Глупо? Конечно, глупо… Точнее — не логично… Но он думал о том, что если он сделает это, то самолет полетит дальше и все останутся в живых… Это… Это…

С колоссальными усилиями он открыл люк и прыгнул в пустоту — расставив руки, будто Иисус на распятии или в полете птицы… И в последнюю секунду он понял, что и сам самолет был похож на крест: крылья, фюзеляж…

Он летел — распятый ветром… Вечность? Ну, наверное, ему так показалось…

* * *

— Мама! Мама! — закричал вдруг мальчик… — Смотри скорее — самолет полетел дальше, а из него вылетела птичка… Видишь, она летит, мама?

Мама посмотрела на небо.

— Да… — сказала она с удивлением… — Летит птичка… Только вот одно странно — отчего же она не машет крыльями?

31 мая 2009